Во все времена Яшин не только не избегал называть себя профессионалом, а, наоборот, произносил это слово с гордостью и даже нежностью и не мог иначе — ему, потомственному

московскому пролетарию, немыслимо было не иметь профессии. К чему же иначе приложить совесть, его переполнявшую, ранимую?

И как-то само собой закрепилось, что с давних времен, когда он, безвестный, в своем дебюте наломал дров, чем вызвал невольную жалость к себе, и потом, будучи знакомым с ним, вратарем сборной, я тоже постоянно жалел его, опасаясь за него и сострадая. Яшин нырял в углы ворот, взмывал высоко в воздух, отражал мяч, пробитый в упор, но не был он для меня только высококлассным вратарем. Всю душу, все свое жизненное предназначение вкладывал он в игру. И это нельзя было не ощущать на трибунах. Думаю, что не один я имею право сказать, что видел во вратаре Яшине, прежде всего, открытого, надежного и уязвимого, как мы все, человека. Не исключено, что секрет его исключительной популярности на всех стадионах, где он играл, как раз в его легко различимой человечности.

Писал я эти поминальные строки и словно бы спасался от мысли, что Леве Яшину больше не позвонить по телефону, не узнать, что он думает о сегодняшнем футболе. А надо еще обязательно сказать, что его суждения, честные, прямые, были необычайно ценными в наши дни, когда в ходу сомнительные спортивные нравы.

Восемнадцать лет вратарское искусство олицетворял Яшин. Он оставил меру оценки — «как Яшин». Это значит, что будет сыграно, сделано, отработано на совесть. Стареют приемы, а такая мера вечна.