Андрей Сковородников — герой первого выпуска рубрики "Со-вещание" проекта "Полит-грамота"

Первым героем «Со-вещания» стал красноярец Андрей Сковородников — истинно яркая и незаурядная личность, — знакомый многим интернет-юзе­рам, в первую очередь, по своему блогу в «Живом журнале». Ведущий рубрики Артем Мурзаков расспросил Андрея о политической ситуации в Красноярске, деятельности местных активистов «Другой России» и мно­гом другом. Итак, передаём слово ведущему.

— «Полит-грамота» посредством Интернета добралась до Краснояр­ска. Сегодня в нашей дебютной программе примет участие Андрей Ско­вородников — музыкант, политик, телеведущий и известный блогер. Для начала расскажите нам немного о себе — о творчестве, о музыке, о том, как пришли в политику.

— Звать меня, как вы уже сказали, Андрей Сковородников, мне 29 лет, родился, вырос и живу в Красноярске. Занимаюсь музыкальной деятель­ностью, у меня есть своя панк-группа «Паранойя и Ангедония». Занима­юсь также организацией большого количества красноярских кон­цертов — как местных коллективов, так и привозных. В основном это ан­дерграунд-группы, хотя и мейнстримовые концерты тоже организуем. Кро­ме этого я уже много лет занимаюсь журналистикой, сейчас я редактор нескольких порталов и красноярского издательского дома. Помимо всего перечисленного занимаюсь и политикой — пришел в 99-м году. Как и мно­гие из тех, кто пришел в тогда еще не запрещенную «Национал-больше­вистскую партию», я оказался вовлеченным благодаря радикальной му­зыке — через любовь и уважение к группе «Гражданская оборона», их ак­ции «Русский прорыв». Постепенно движение оформилось во что-то бо­лее сознательное, более серьезное и солидное — как раз то, чем, на мой взгляд, и является сейчас «Другая Россия», которая стала в некоем роде заменой запрещенной два года назад НБП. Вернее, «Другая Россия» — это нечто более расширенное и совершенное, которое, так или иначе, должно было появиться. Исторически так совпало, что в этот переломный момент как раз запретили «Национал-большевистскую партию», и те, кто доросли до нового этапа развития, нашли себя именно в «Другой Рос­сии», а те, кто не нашел, остались на свалке политической истории стра­ны.

— Тогда поговорим как раз о «Другой России». У меня сложилось впечатление, что «Другая Россия» по сути уже не существует, она развалилась. И самый большой осколок от «Другой России» — это движение «Солидарность». Вы не считаете, что как таковой коалиции уже нет, поскольку и Эдуард Лимонов, и Касьянов об этом говорили.

— «Другая Россия» — это не только коалиция. Изначально это был свод идеологических, политических, экономических идей Эдуарда Лимо­нова. Существует одноимённая книга, которую он написал в тюрьме. На основе этой книги создавались определенная политическая идеоло­гия, политическая организация. Идея противопоставления той современ­ной стране, в которой мы сейчас находимся, составила основу «Другой России», и другим политическим организациям — и правым, и левым, всем — было предложено разделить эту идею, присоединиться к ней. В ка­кой-то момент создание коалиции даже начало удаваться — когда приш­ли Касьянов и Каспаров, когда наступал период президентских и думских выборов. И образовалась иллюзия, что у оппозиции может что-то по­лучиться. Но, к сожалению, все получалось хорошо на словах, а когда пот­ребовались конкретные решения и действия, они просто-напросто перет­русили. Когда нужно было, к примеру, заявить о том, что Национальная Ассамблея является реальным, претендующим на что-то политическим ор­ганом, этого не произошло, и все скатилось к болтовне и бумагомаратель­ству. К сожалению, то же самое происходит и с нынешней либеральной коалицией. Сейчас «Другая Россия» — это вновь, как и три года назад, движение, а не коалиция, но, по крайней мере, движение остается реаль­ной политической силой. Пусть и не такой, какой могла бы быть, останься мы все вместе, но тем не менее регулярно проводятся различные акции, о «Другой России» слышно. И видны реальные дела — в отличие от «Соли­дарности», где помимо очередной порции заявлений как-то ничего не наблюдается.

— Вы сейчас говорили об идеологии. «Единую Россию» часто упре­кают в том, что идеологии у партии нет. Какая может быть идеология у «Другой России», если это смесь либералов, национал-больше­виков (которых либералами не назвать), социал-демократов? Как мо­жет такая разношерстная масса иметь хоть какую-то идеологию? Иде­ология протеста — это все же немного не то.

— Тем не менее есть базисные принципы, которые могут объединять. Что сейчас нужно и левым, и правым, и центристам, и оппозиции? Нужны свобода слова, свобода прессы, свободные выборы, непреследование по политическим мотивам. Все легко и просто. Дайте нам свободные вы­боры, возможность свободно жить, исполнение законов, в том числе Кон­ституции. А дальше мы уже можем все прийти в парламент, если нас туда выберет народ, и там мы уже поспорим и за идеологию, и за то, как жить, почему жить и зачем. Вокруг данных базисных для фактически любого движения принципов и образовывалась коалиция на основе движения, созданного Эдуардом Лимоновым. Сейчас коалиция, к сожалению, сущес­твовать перестала, но «Другая Россия» сегодня также готова сотрудни­чать со всеми силами — ведется работа с националистами, коммунистами. По сути, отойдя от шока прошедших выборов и испуга либералов, «Дру­гая Россия» снова набирает обороты, но в более качественном виде. Все-таки определенные ошибки были учтены, и в будущем они, надеюсь, не повторятся.

— Я вас слушаю, и складывается ощущение, что «Другая Рос­сия» — это альтернативное название НБП. Так ли это?

— Не совсем. «Национал-большевистская партия» в апреле 2007 года решением московского окружного суда была запрещена, и, естественно, не сменив название, мы не смогли бы дальше существовать — это было бы незаконно. Хотя мы не считаем данное судебное решение оправданным. Но, в любом случае, НБП была более радикальной организацией, с более радикальной идеологией. Да, «Другая Россия» унаследовала от наци­онал-большевизма смелость, решительность, акции прямого действия, ис­кренность и неподкупность. Но сегодня мы представляем более широкую, более доступную идеологию, «Другая Россия» в большей степени повер­нута к массам. НБП была более утопической, она не была бы воспринята большинством населения. А «Другая Россия» просто вынуждена существо­вать сегодня в радикальных рамках, хотя, если бы ей не мешали запре­тами, это была бы современная партия с современной идеологией, с от­личным, на мой взгляд, кадровым составом, которая могла бы очень мно­гое сделать на благо нашей страны. Просто нам сейчас это делать не да­ют.

— Возвращаюсь к коалиции. Национал-большевики проводили в свое время много акций против Михаила Касьянова и в качестве премьера его отрицали. Как после этого возможно было сотрудничес­тво с данным персонажем?

— Михаил Касьянов был просто одним из людей системы на тот момент, это была претензия не к конкретному человеку, а к системе как таковой. Он занимал премьерский пост, т. е. был человеком из высшей государс­твенной власти. Причем Касьянов, в отличие от других людей, против ко­торых были проведены акции прямого действия, — если не ошибаюсь, Наталья Чернова в него кидала продуктами, — написал заявление, что «не имеет претензий». Т. е. девушку задержали и хотели судить, и он единственный из всех фигурантов акций прямого действия не стал давать ход судебному процессу. Тот же Фурсенко, когда красноярский коммунист кинул в него яйцо, не ходил, не узнавал, где находится его обидчик, что­бы отпустить из-под административного ареста. Когда была акция захва­та приемной президента Российской Федерации, Путин же не пошел, не сказал, что он видит в этом не более чем публичную акцию, не просил людям не давать сроки. И так далее. Касьянов как раз единственный из всех, кто показал себя в этой ситуации порядочным человеком. Конеч­но, он был порочен, так же, как и вся система, — ни больше, ни меньше. Но когда начали совсем уже закручивать гайки, то он все-таки понял, на чьей стороне нужно быть. Он выбрал не сторону власти, а сторону на­рода, за что и был вышиблен из политики. Т. е. человек наконец начал ис­кать для себя путь порядочности. Естественно, прошлое у него было не настолько темным, чтобы можно было сказать, что мы-де даже не про­тянем руки, не будем с вами никоим образом сотрудничать. Людей ведь су­дят по делам, человек имеет право искупить свои ошибки — и Касьянов пытался это сделать, но, к сожалению, опять же, у него не хватило на это сил. И сейчас Михаил Касьянов фактически никакого влияния на по­литику не оказывает.

— Давайте поговорим о Красноярске и о том, чем конкретно занима­етесь вы как политик. Какие мероприятия, акции вы проводите в Крас­ноярске?

— Красноярск — город не настолько маленький, я надеюсь, чтобы быть неизвестным, поэтому большое вступление делать не буду. Это почти мил­лионный город, находящийся в Сибири. Наверное, как и в большинстве на­селенных пунктов в России, у нас есть какие-то политические партии, но­минально партия власти в лице «Единой России», номинально оппозиция в лице КПРФ. Где-то у нас даже есть ЛДПР и бывший СПС. Но фактически происходит следующее — две ритуальные акции, 1 мая и 7 ноября, от­дельные всплески активности «Единой России», обычно под выборы, вре­мя от времени проведение своих акций радикальной оппозицией. Другой политической жизни в городе нет. И то, политических инструментов вли­яния оппозиция на данный момент лишена, поэтому приходится действо­вать узконаправленно. Скажем, мы не имеем возможности выдвигать свои политические требования иначе, нежели в контексте имеющих конкрет­ную социальную направленность акций. На данный момент, как мне ви­дится, есть два результативных формата — это поддержка определенных федеральных проектов, например, Дня несогласных. По тридцать первым числам в Красноярске тоже проводятся митинги и пикеты, на Площади Революции. И решение каких-то более локальных проблем.

Вопрос, за который мы собираемся в ближайшее время взяться — это вопрос о свободной продаже пива. Красноярский городской совет по­лучил законопроект, в котором предлагалось ограничить свободную про­дажу пивных напитков. Например, продажу после одиннадцати часов ве­чера, возле образовательных учреждений, то есть он существенно огра­ничил бы возможность распространения пивного алкоголизма. К сожале­нию, данный законопроект был отклонен госсоветом под совершенно смешными предлогами. В городе сложилась интересная ситуация — факти­чески через дорогу от нашей администрации находится Площадь театра оперы и балета, где каждый прохожий человек собирает сотню людей, чтобы тупо набухаться пивом и покидать бутылки. Каждый вечер массо­вая пьянка. Милиция, центральное РУВД тоже буквально в нескольких кварталах, но, к сожалению, на все это закрываются глаза. С этим нужно бороться на законодательном уровне. И, раз инициатива госсовета ис­сякла, мы будем привлекать к ситуации общественное внимание.

Еще пример одной из наших социальных акций — у нас в Академгородке собирались вырубать березовую рощу под очередное сумасшедшее стро­ительство. Мы помогали местной инициативной группе граждан подавать уведомления, работать с прессой. То есть мы берем конкретную проблему и, опираясь на свой опыт, помогаем людям. Мы понимаем, что сам по себе выход двух-трех десятков политических активистов мало что решает, по­этому важно привлекать общественность к своим делам, либо через ак­ции, либо напрямую привлекать людей. К сожалению, люди у нас, как и везде в стране, довольно инертные. Например, была ситуация, когда мне звонили из разорившегося «Крас Эйр» с просьбой помочь, в аэропор­те всех увольняют, в новую структуру берут с пониженным окладом, да и то не всех. Я говорю, отлично, давайте проведем акцию, это горячая те­ма — пикет напротив Законодательного Собрания. Вы придете — несколь­ко сот уволенных человек. Естественно, говорю, такая масса людей смо­жет побороться за свое право. Они говорят, нет, мы не выйдем, выйдите, пожалуйста, вы. Мы боимся, вдруг нас на новом месте не примут. Получа­ется, как в песне группы «Адаптация»: «Серость спасет эту власть». Вот эта серость, раболепство, эти страх и боязнь — они, к сожалению, при­сутствуют, как и везде в России. Поэтому и получается у нас в стране, что в каждом городе есть несколько десятков политических активистов, есть какие-то темы, которые им удается поднять, но в общем и целом, как и везде, — некое такое политическое болото и безвременье.

— Что интересно, вы много говорите о некой цензуре, однако же ве­дете свой телеблог на местном телеканале ТВЦ. То есть на телеви­дение вы как-то пробились, может, и нет цензуры никакой?

— Вы много видели оппозиционных политиков, которые пробились на телевидение? Да, бывают случайности, например, тот же Захар При­лепин даже с Путиным, было дело, встретился, но ведь это единичные слу­чаи. Да, я веду на местном ТВЦ раз в неделю свой телеблог, но какие дру­гие политики могут это сделать? Почему мы не видим, например, телеблог Эдуарда Лимонова? Конечно, за счет более-менее нормального климата на местах, более-менее лояльного отношения руководства отдельных СМИ, благодаря известности и таланту отдельных журналистов времена­ми удается пробиться и вести какие-то передачи, но это, к сожалению, не имеет системы. Если смотреть в целом, нам оставили пару отдушин — те же РЕН-ТВ, «Эхо Москвы».

— Но их практически никто не слушает. У меня есть четкая позиция на счет телевидения/радио и политики — туда приглашаются люди, которые имеют определенный авторитет, вес. Это как с футболом — те­леканалы не будут показывать матч, скажем, «»Шинник» — «Кубань»», а скорее покажут «»Зенит» — ЦСКА». Так же и здесь, по­чему должны приглашать политиков, которые в принципе неизвестны? Почему их должны делать искусственно известными?

— Почему в таком случае во время предвыборной кампании, когда кан­дидаты, согласно закону, должны получить равный доступ к эфиру, мы ви­дим, как 90% заняты под действующего президента и его преемника. Еще полгода до выборов преемник был никому не известен, почему его можно делать искусственно известным, а других нельзя? И, опять же, кто принимает решение о степени известности того или иного политика — мо­жет быть, Лимонов неизвестный политик?

— Лимонов, на мой взгляд, скорее известный писатель, я сам очень люблю его книги. Сейчас как раз Дмитрий Медведев выпустил опре­деленные указы о том, чтобы у всех политических партий был равный доступ к телевидению. Как вы оцениваете данную инициативу и дан­ные законопроекты?

— К сожалению, указ я пока еще не читал, но равный доступ к телеви­дению у нас и в Конституции прописан, и в Законе о СМИ. Почему мы го­ворим о том, что у нас полицейское государство? В том числе потому, что у нас президент ручными указами обязан повторять то, что у нас уже за­ложено в законодательстве, что и так должно выполняться. Да, хорошо, что он продвигает какие-то инициативы, но подождем реальных дей­ствий. Когда мы увидим, что у нас не тотальная реклама «Единой России» идет, а сегодня показали сюжет о том, что сделала «Единая Россия», зав­тра — КПРФ, а затем о том, что сделала «Другая Россия», еще какая-то по­литическая организация, тогда да. Все-таки в политической жизни стра­ны все политические силы участвуют достаточно равномерно, даже нес­мотря на разное количество ресурсов, а вот равного доступа к СМИ мы не видим. Возвращаясь к примеру футбола, когда говорится о том, почему по центральному каналу показывают, скажем, «»Зенит» — «Спартак»», а не местные клубы — но ведь по местным каналам мы почему-то тоже дол­жны наблюдать борьбу «Зенита» и «Спартака», а не борьбу местных ко­манд. То же самое и с оппозицией, почему же мы не видим местных оппо­зиционных политиков, хотя они ведь тоже есть.

— Вас, по крайней мере, видно. Хотелось бы несколько сменить те­му — вы читали статью Дмитрия Медведева «Россия, вперед»?

— Я читал первые три статьи Медведева, но потом стало немного скуч­но, если честно. Опять же, да, у него хорошие идеи, мол, вперед-вперед, но я устал от слов — хочется увидеть конкретные дела. За десять лет до этого слушал слова о том, как у нас путинская Россия будет идти впе­ред, до этого Ельцин рассказывал о демократии и свободе. Но ведь люди оценивают власть по реальным делам. Когда слово и дело политика сой­дутся вместе, тогда будет хорошо. Если бы это был победивший на реаль­ных демократических выборах президент, я бы аплодировал, читая все это. А пока же отношусь с недоверием по той простой причине, что он преемник нынешней власти, наследник путинского десятилетия. Прос­то на слово я Медведеву не поверю, а вот когда он начнет эти слова о России, идущей вперед, претворять в жизнь, тогда да. Останется лишь сказать спасибо за новый курс нового президента.

— Насчет реальных дел — «Единая Россия» позиционирует себя как партия реальных дел и под этим лозунгом какие-никакие, но вы­боры выигрывает. Как вы это прокомментируете?

— Когда «Единая Россия» получает в Чечне 90% при аналогичной яв­ке избирателей, верится в это с трудом. Или, как в Мордовии, 113%, что физически невозможно. А что касается партии реальных дел — они любят писать, когда где-то построили новую дорогу, мол, построила «Единая Россия», еще что-то благодаря им сделали/построили. Но когда наступа­ет экономический кризис, почему же партия власти, имеющая большинс­тво в парламенте и представленная в других органах власти, не пишет, мол, а вот это, уважаемые граждане, кризис, цены и пенсии «Единой Рос­сии». Почему-то они умеют и любят приписывать себе все хорошее, но не любят отвечать за любые косяки.

— Тут я с вами не соглашусь, в той же статье Медведева, которую мы обсуждали, президент прямо говорит о допущенных ошибках.

— Но ведь это Медведев говорит, а не «Единая Россия».

— Существуют все-таки определенные параллели между «Единой Россией» и президентом, вам так не кажется?

— Нет, я вот не помню, чтобы Медведев вступал в «Единую Россию» и говорил, что он кандидат от ЕР.

— Ладно, хотелось бы сменить тему, закончив наше интервью темой Года молодежи. Как вы оцениваете проведение Года молодежи и ста­рания подчиненных Василия Якеменко? Как вообще Год молодежи прошел в Сибири? В Петербурге, например, он прошел, на мой взгляд, безобразно. Возможно, в регионах иная картина, очень хотелось бы об этом узнать.

— Вообще я считаю, что лучшая позиция власти в этом вопросе — это особо не вмешиваться в дела молодежи, просто поддерживая их иници­ативы. Из официальных проектов есть неплохой, хоть и проправитель­ственный, лагерь для инициативной молодежи на реке Бирюса. Да, там, конечно, ведется пропаганда партии власти и тому подобное, но в целом это большой лагерь, где есть и трудовые отряды, и что-то творческое. Каждый год туда съезжается несколько тысяч человек, проводит время хо­рошо и с пользой. Также есть просто большие официальные проекты ти­па музыкальных фестивалей. Здесь власть нас тоже в чем-то поддержива­ет, в чем-то контролирует, но все это реализуется, в первую очередь, си­лами самих музыкантов, других творческих людей, и это хорошо. Все, что нам нужно, это чтобы нам не мешали и чтобы была поддержка государс­тва там, где есть возможность. А не так, чтобы власть пыталась все кон­тролировать и проводить официозные шаблонные мероприятия. Моло­дежь — это такая разношерстная публика, которую не нужно загонять в какие-то определенные рамки, выстраивать в шеренги и говорить, мол, вот у нас марширует Год молодежи, кто не может, тот не молодежь — кыш из строя. То есть главное, чтобы не мешали, и ладно. Нам сильно не мешали, инициативы не подавляли. Особых мероприятий по Году мо­лодежи, может быть, и не чувствовалось, но у нас в Сибири молодежь всегда была шебутная в хорошем смысле этого слова, инициативная. Осо­бого рывка и бурления именно в этот год не было, просто бурление у нас есть всегда — было и до нынешнего года, будет и после.

— Большое спасибо, очень интересно было с вами пообщаться, уз­нать вашу точку зрения. Надеюсь, нашим слушателям тоже.