Шествие автомашин было странно оформлено: на радиаторе каждой из них трепетал черно-желто-красный флаг, из окон по ветру плескались ленты, женские косынки, из кабин доносились песни, какие-то выкрики, многие туристы стреляли из ракетниц, пищали на кларнетах. Двигаться было трудно. Мы съехали на обочину дороги и молча наблюдали за движением автомашин. По бокам шоссе тоже стояли десятки машин с флагами. Некоторые любители кутнуть решили здесь, на лоне английской природы, откупорить бутылки. Другие в пути оккупировали все дорожные рестораны. Они врывались в них с флагами, занимали столики, пели песни. Был в этом какой-то надрыв, какая-то истерия, что-то тупое, всплеск недобрых, темных чувств.

Мы переждали, пока шумное движение ряженых машин свернуло влево, видимо, в Шеффилд, и продолжили свой путь. Перед нами раскрылась широкая бетонированная лента, с правой стороны которой длинной чередой, уходящей в ночь, тянулась ярко-красная пунктирная лента огней-отражателей, а слева — белая. Между этими двумя лентами фары нашей машины время от времени выхватывали из темноты таблички, которые направляли паше движение. Шоссе с помощью этих табличек разговаривало с нами на своем языке. Оно уведомляло о том, что мы правильно едем, что до Бирмингема столько-то миль, что до поворота на Дерби столько-то, а на Вулверхемтои столько-то.

Ночыо миновали спящий Бирмингем, затем Ковентри,

Доунстабль, Барнет.

В Лондон мы въехали в тот предутренний час, когда тяжелое дыхание города-гиганта, изнемогшего от длительного трудового дня, притихло. Трубы вечно дымящегося племени заводов едва вырисовывались па сереющем предрассветном небе Лондона, а рядом с ними виднелись шпили и островерхие крыши — скопище храмов.

Из серой мглы показалась знакомая ограда Гайдпарка и Бейсуотер-Роуд.

В этот час парк был пуст. Я уселся на ближайшей скамеечке и после утомительного ночного путешествия почувствовал успокоение. Запах травы, покрытой утренней росой, витал в воздухе. Первыми подали голоса птицы. Сначала они робко начали перекликаться, а когда на востоке заалело, — хором приветствовали пробуждение нового дня.