Шарж, как и положено шаржу, укрупняет главное. Но уши здесь, как ни странно, характернее, чем глаза. Видит спортивное поле, в конце концов, каждый комментатор. Синявский же еще и слышал — вот в чем фокус. Он к тому же совершенно точно знал, сколько надо услышать, чтобы вообразить себе зрелище футбола.

Сила его была не в многословии — сила была в том, что он никогда не говорил слов, не влиявших на воображение слушателей.

Всегда складывалось впечатление, что Синявский обращается к одному слушателю к тебе персонально.

Без живого шума трибун прошедших матчей, донесенного магнитофонной лентой, слова его репортажей, переведенные на бумагу, тут же теряют свою магию — не случайно же сам Синявский избегал по мере возможностей излагать свои мысли с помощью пера. В заметках его к предстоящим репортажам на коробке папирос «Казбек», в этих смехотворно коротких домашних заготовках, сделанных разборчивым, свидетельствующим о самолюбии почерком,— слова, никогда потом не входившие в рождающийся перед микрофоном текст.

Он жонглировал (как еще назвать?) обычно несколькими привычными для радиослушателей, правда самим же Синявским и введенными в обиход или спортивный контекст, понятиями.

Ронял иногда слова, как жонглер шары, но, подобно истинному циркачу (цирк Синявский, кстати, предпочитал большинству зрелищ), неловкость умел оборачивать артистизмом высшей пробы — ободрить публику, собственным промахом дав понять ей родство ее с артистом в праве на ошибку и возможность ошибку эту исправить. Не отсюда ли подкупающий всех демократизм репортажей Синявского?

Он, однако, повторялся — Синявский?

От обычной для него респектабельности — прибытие его на стадион в свежеотутюженном костюме, в зеркально начищенных ботинках было своего рода ритуалом начала спортивного зрелища (кинохроника сохранила кадры, где он деловито проходит к своему рабочему месту на самом верху динамовских трибун, обмениваясь приятельским рукопожатием с милиционером),— от корректности облика любезного, но целиком погруженного в свои мысли джентльмена, каким бывал он перед репортажем, к завершению репортажа не оставалось и следа: развязанный галстук, расстегнутый ворот, пиджак на спинке стула, пустая бутылка из-под боржоми.