Сейчас-то мне особенно странным кажется, что столь различные по жизненному замыслу поступки разделяет от силы полтора летних месяца, что, впрочем, для восьмилетнего человека не такой уж и незначительный срок. Мне теперь, когда задумываюсь о выпавшей судьбе, и определившем ее, как понимаю я, собственном характере, несомненно важна и последовательность совершаемых тогда действий, их порядок, то есть. И то, что репортаж на конкурс я написал прежде, чем письмо футболисту, меня сегодняшнего отчасти утешает. Однако написанный с откровенно прагматичной целью репортаж я отослал, письмо же так и осталось неотправленным, и совсем уж недавно я нашел ,его в бумагах покойного отца со сделанной им позднее припиской, что письмо это — первая Сашина тайна от родителей — «взрослея, сын как бы уходит от меня.»

Удивительно, но я помню до сих пор свои неровные карандашные строчки на не разграфлённом листе бумаги — нет, вундеркиндом я вовсе не был, но надеждам на некую необычность предстоящей мне жизни предавался, как видите. Не случайно, наверное, что буквы свои детские в том репортаже, за который при удаче газета «Вечерняя Москва» обещала абонемент на посещение всех футбольных матчей следующего сезона, я помнф лучше, чем подробности более чем сорокалетней давности игры между ЦДКА и «Динамо» с участием и Хомича, и Трофимова, и Бескова, и вратаря Никанорова, которому написал я письмо.

И когда вот столько лет спустя слышу я упреки за жанровую невнятицу (а то и несостоятельность) моего обращения в литературной работе к футболу, не оправдываясь, вспоминаю лето сорок восьмого года — ведь и до сих пор не знаю, в чем же искать призыв судьбы: в искренности неотправленного письма или в сплавившей наивность и корысть несбыв- шейся надежде получить возможность смотреть без билета футбол в награду за то, что написал о нем?

Воспоминание о нем можно и к уху прижать — как морскую раковину.

Голос Синявского обычно возникал из шума невидимого стадиона.

Гул времени в шуме трибун.

На дружеском шарже времен наивысшей популярности Синявского он одет художником в пиджак, усеянный ушами и глазами. Он, мол, Синявский — глаза и уши всех болельщиков страны.