Он окончательно теряет интерес к не увлекающему его больше разговору, отвлекшись на пришедшую ему в голову мысль, немедленно поглощенный ею целиком. Непривычного к манере Бескова собеседника это смущает, коробит, подавляет, обижает, зачастую обращает в тайного, а то и явного недоброжелателя в дальнейшем.

Бесков всегда занят, день его расписан, регламентирован, пожалуй, даже жестче, чем требуется. Но пунктуальность помогает ему поддерживать и физическую форму, состоянием которой он неизменно озабочен. Мне кажется, что вообще-то режим, ограничения, аскетизм ему, как и подавляющему большинству людей, не по душей. Но жить вне режима, давать себе послабления он не решается, и с годами распорядок жизни делается еще строже.

Вместе с тем склонность его к разговору о футболе не такая уж и проблема. Он не скрывает, что от разговоров на футбольные темы никогда не устает, готов длить их бесконечно, вспоминает, что в зарубежных поездках с Андреем Старостиным говорили ночи напролет, и вспоминает об этом с удовольствием.

Был момент в самом начале знакомства, когда наиболее важным казалось мне запомнить дословно все разговоры с ним. Но очень скоро гораздо интереснее показалось проследить воздействие его слов на меня, вспомнить свои размышления, словами Бескова вызванные, интонацию, с которой он свои сентенции произносил.

Бесков стремится убедить собеседника, но распахиваться перед ним не собирается. То, что кто-нибудь наивно посчитает откровением, которое только ему удалось услышать, произносилось уже не однажды. Но еще более наивны те, кто несколько раз за время общения с Бесковым слышал от него одно и то же и теперь убежден, что «раскусил» Константина Ивановича, наперед теперь знает, что он по какому случаю скажет. Бесков не повторяется — он настаивает. Он не толкует о футболе, не беседу о нем поддерживает — он всегда и всех футболу учит, независимо от ранга и рода

занятий собеседника. Он упрямо, упорно делится тем, что понял для себя — и для других, надеется Бесков,— в беспрерывности раздумий.