Заметно погрузневший Иванов отыграл первый тайм и сменился. Хомич же, и за ветеранов играя, своего места уступать не любил.

Чему обрадовался Иванов — неудаче старого товарища?

Нет, разумеется. Его просто радовало, что игра разворачивается по-настоящему, как в прежние времена. Когда гол самому Хомичу — событие и зрелище.

И я запомнил этот случай и, как мне кажется, понял его смысл правильно потому, что и сам испытал нечто сходное. И не один, а в компании людей, признающихся потом точно в таком же ощущении.

Играли матч на первенство Москвы среди журналистов — азартно и в меру сумбурно, неуклюже, хорошим игрокам мешали те, кого пришлось взять для комплекта.

Но в воротах команды газеты «Советский спорт» стоял Хомич.

И единственный гол, забитый ему бывшим его ревностным с детских лет болельщиком, вдруг придал игре всеми ощутимую ностальгическую многомерность.

На снимке, им сделанном,— Хомич стоит с фотокамерой под зонтиком, в свою очередь, снимает футбол в дождь,— премированном на многих внутренних и международных выставках, наш вратарь снова путешествует по миру в качестве знаменитости.

Вернее, в качестве знаменитой натуры.

А где же подтверждение профессиональных достоинств фотокорреспондента Хомича — не польстил ли ему просто- напросто сорокалетний Ахломов, оберегая память о собственном детстве, из которого продолжал он смотреть на Хомича-вратаря?

В какой-то мере так оно и есть — в далеко не всегда

доброжелательном и справедливом мире фоторепортерской конкуренции к Хомичу всегда и все относились по-особому Гордились, что выходят с ним вместе на поле: его присутствие рядом излечивало многих от комплекса не солидности, не авторитетности своего ремесла. Неизменное, неутраченное чувство достоинства Хомича как бы облагораживало их. Хомичу, по мнению Ахломова, не хватало тех чисто человеческих недостатков, непременных в профессионале, невольной суетности, тяги в конъюнктуру. Искренность натуры — и своей, подразумеваемой в фотографируемых футболистах,— мешала ему выстраивать, режиссировать снимаемый кадр.

Он вообще никогда не менял ракурса съемки, почему и можно сразу узнать его работы,— снимал, как говорят фотографы, «с пупка», то есть никогда не ложился, не подползал к натуре, никуда не забирался ради соблазна неожиданной точки наблюдения.