Но однако бродивший, а не в стадии брожения.

Как ему, видимо, хотелось, будь он в прежней силе, в новом деле ТВ доверить сразу своей интуиции! Но времени на «временное» забвение всего им найденного в радиорепортаже у него уже совсем не оставалось. Он болел, с трудом обретал теперь рабочую форму.

Силы нужны ему были сейчас еще ведь и для полемики с самим собой. Он понимал прекрасно, что радиорепортаж как жанр никогда не устареет. Но для самоутверждения, для отмежевания от прежнего ради скорейшей самостоятельности людям, берущимся за новое дело, нужен жестокий спор, отрицание, запальчивость, ниспровержение авторитетов. Ну хотя бы на первых порах.

Ему, наверное, так хотелось тогда опровергнуть себя — Синявского, неотделимого от славы радиорепортажа.

Но сил оставалось лишь для сохранения прежних позиций.

Теперь вспоминают, что Синявский выключал звук, когда смотрел спортивные передачи по телевизору. Вспоминают как пример чудачества, своего рода демонстрации — Синявский, дескать, против ТВ. Да и никого из комментирующих спорт по телевидению не принимает всерьез.

А. что, если он, выключая звук, примеривал к «картинке» свой собственный комментарий?

Он, будем думать, уже открыл для себя, что на ТВ комментировать надо «картинку», а не то непосредственное событие, что уже преобразовано телекамерами.

Пишет же старый приятель Синявского писатель Лев Кассиль, рецензируя редкую тогда, в начале пятидесятых годов, трансляцию хоккейного матча: «пересекший молнией голубой экран Бобров».

Пересекший, заметьте, не поле, не лед, а телеэкран — «картинку».

Но какого комментария требовал к себе Бобров, существовавший теперь для большинства «на картинке»? Бобров, чье личное воздействие превращало, как мне сегодняшнему, уже отвыкшему от чудес и в их новую возможность мало- верящему, кажется, в индивидуальность и самого неприметного из тех, кто смотрел на него с трибун.

И не могу не думать о том, что в тайне отклика на индивидуальность — главная, а может быть, и единственная тайна большого спорта.