Он ходил, держась за стены комнаты, я поддерживал его под локоть, когда шли мы по двору,— это было в начале мая. Но после того он бывал по воскресеньям на играх тренируемых им мальчишек — добирался кое-как до стадиона, машину он после Каширки (больницы, где лежал он зиму и начало весны и куда вернулся в середине июня) уже не смог водить.

«На Левиных похоронах,— рассказывал мне Эдуард с улыбкой — я, когда подошел к гробу, сразу подумал: ну, следующий я. Надо бы к Вале — вдове — подойти, а я засомневался: узнает она меня? Вообще-то должна узнать».

Я вспомнил — и Раиса Стрельцова тоже на это обратила внимание,— что на панихиде по Льву Яшину достаточно отчетливо слышался шепот из всех углов о том, как же ужасно выглядит Эдик Стрельцов: «как бумага», «как восковой».

Вот этих-то соболезнующих разговоров — а они доходили, конечно, до него — сам-то Эдик больше всего и не хотел. Он никак не выдавал внешне ни раздражения, ни боли, он, как всегда, юмористическую сторону всеми оставшимися силами старался подчеркнуть. Но не вызовом ли — уже и не судьбе, а только мнению общественному — была его поездка в конце мая в Пензу с командой ветеранов футбола? Он, разумеется, не собирался на поле выходить — какое уж тут поле, когда ветром шатает,— но до жены Раисы слух дошел, что на какие-то секунды он восторженной публике показался. И не умереть же на поле, как это случилось с одним из партнеров Стрельцова по команде, выигравшей Олимпиаду в Мельбурне. Он хотел — он отправился в укоротившую, скорее всего, его жизнь поездку с единственным желанием: доказать, что «хоронят» (подлинное выражение Эдуарда, когда объяснял он жене, зачем ему понадобилась злополучная Пенза, после которой слег он окончательно) его преждевременно.

Судьба: сообщение о смерти Эдуарда Стрельцова, сделанное на публике стадиона «Динамо», и оказалось преждевременным — он еще сутки продержался, дотянул до дня пяти-десятитрехлетия.

Мы еще долго разговаривали перед тем, как расстаться на лето — я не уточняю, что навсегда: во-первых, дописываю

Эти несколько строчек к вышесказанному, когда не минуло еще сорока дней со смерти и душа его еще с нами, а во-вторых, мною не дописано, не осмыслено все, что знаю о нем, и для меня он сейчас как бы и не более реален, чем был при жизни.