Гарринча перекрестился. С Кубком Жюля Риме-62 для Пеле покончено. Лечение будет очень длительным, и ему придется основательно потерпеть. Легко сказать. Послушайте лучше рассказ самого Пеле о том, что он тогда думал:

—    Откровенно говоря, в какой-то момент я спросил себя, уж не схожу ли с ума? Это было ужасно, невероятно. Старая команда рассчитывала на меня. Неудача, которая едва не вывела меня из строя в Швеции, настигла на этот раз здесь. Я потерял возможность играть в матче, во всех матчах. Судьба, казалось, хотела каждый год наносить удар чуть сильнее предыдущего. Как далеко пойдет она? Я думал о своем отце.

Если обычно партнеры завидовали легкости, с которой Пеле засыпал, то на этот раз он провел неспокойную и лихорадочную ночь.

В садах Эль-Ретиро, в одном из домиков которого лежал Пеле, иностранные журналисты, фотографы с внушительными телеобъективами, болельщики, обеспокоенные и, видимо, напуганные тем, что находятся в таком месте, озабоченно смотрели друг на друга. Что с Пеле?

Люди все прибывали, и можно было подумать, что собираются члены какой-то странной секты. Один из них, неопределенного возраста, огромный, с болезненным видом, вдруг закричал перед дачным домиком:

—    Я хочу видеть своего бога! Я хочу видеть его немедленно!

С проворством, которого от него никто не ждал, он толкнул дверь и пронзительным голосом повторил фразу, которая, казалось, неотступно преследовала его.

Он очутился возле кровати. Поддерживаемый двумя подушками, Пеле смотрел, не говоря ни слова. На его лице не дрогнул ни один мускул. Человек онемел. Прошло несколько бесконечных секунд. Он, казалось, хотел что-то вымолвить, но его подбородок задрожал. Тогда он обхватил голову руками и вышел, нервно рыдая.

Взволнованные лица женщин показались – в дверях. У Пеле не хватило сил даже улыбнуться. Когда он снова будет играть? Место разрыва больше не болело. Сумка со льдом, которую ему регулярно меняли со вчерашнего дня, вызвала онемение болезненной области.