Тогда в те минуты упоения, когда сухой паек итальянского вратаря по-прежнему оставался неприкосновенным, а команда была на волоске от победы, многие тиффози, вглядываясь в темнорадостное небо, уже видели розовое свечение, а может, даже различали и самих ангелов с кубком мира в руках.

Потом, во втором тайме, раздался горестный вздох, и надо было полагать, что счет сравнялся. До самого финального свистка в неожиданно длинном добавочном времени и во время серии пенальти перекатывались по Апеннинам волны громко выражаемых чувств, шипели белыми гребнями страстей, а потом, когда последним пробил Серена, и Гойкоэчеа с глазами, которым было бы не тесно разве что в орбитах космических, рванул из ворот куда-то в сторону, тогда вдруг тихо отступили волны и на берегу, среди остатков крушения, тихо умирала пена разбитых надежд и развеянных иллюзий.

И тут на Рим опустилась тишина.

Нет, не та, к которой привык человек. Даже глубокой ночью, если прислушаться, можно уловить какие-то звуки: где-то гуднул автомобиль, кто-то кашлянул в доме, зашелестела крыльями птица, скрипнула дверь. Нет, в ту минуту, когда на Сан-Паоло аргентинская команда выплясывала танец, которому не придумано еще название, а их соперники сидели в центре поля, никак не желая поверить в то, что для них все кончено, Рим окутала такая тишина, что стало понятно, почему ее иногда называют мертвой. Этот сгусток звуковой пустоты был таким противоестественным, что стало как-то неуютно, и так до тех пор, пока где-то неподалеку не прорезал тишину истошный женский вопль, сменившийся проклятием длиной в сто слов, из которых можно назвать только два: «Мадона» и «Аргентина». Остальное — яркие эпитеты не для оглашения вслух.

Наутро я всматривался в лица встречных и старался рассмотреть в них всю ту широченную гамму чувств, которые они должны были испытывать. Но ничего особенного не замечал. Только затем, день-другой спустя, они дадут себе волю — а пока шок оказался таким сильным, что в первые часы даже не почувствовалась адская боль,

все продолжали жить по инерции, стараясь лишь не говорить о футболе, будто его никогда и не было.